Искусство в тревоге: как война, чума и голод создавали новые визуальные языки

История искусства — это не хроника красоты, это ответы на одну и ту же катастрофу: мир рушится, а старые способы взглянуть на него уже больше не работают. Барокко родилось из Реформации, авангард — из Первой мировой, абстракция — из Холокоста.

Рассказываем, как на обломках разрушенного визуального языка каждый раз рождался новый: семь веков, семь потрясений равно семь визуальных революций, а механизм один и тот же.

Красным крестом на белом щите: айдентика и реализм

1346 год, Креси: английские лучники расстреливают французскую кавалерию, словно это тир в парке аттракционов. Столетняя война начинается к лету 1337-го и меняет не только карту Европы — она меняет то, как мы видим власть.

Война длится 116 лет и превращает Францию в выжженную пустыню: целые деревни исчезают с карты, и разбойничьи шайки из демобилизованных наёмников грабят то, что почему-то не успели сжечь англичане.

К концу XIV века французская корона контролирует территорию размером с крупное герцогство. Крестьяне тем временем едят кору деревьев.

В этом хаосе королевские портреты становятся оружием, Жанна д’Арк — визуальным брендом. Весь средневековый «графический дизайн» — гербы, штандарты, эмблемы — рождается из необходимости отличать своих от чужих среди полчищ; опознавательные знаки — уже не украшение, это вопрос жизни и смерти на поле боя.

В Бургундии работают братья Лимбург, создатели «Великолепного часослова герцога Беррийского». Их миниатюры с почти фотографической детальностью отражают мир аристократии — ему осталось жить считаные десятилетия. Художники пытаются удержать, тщетно, в последний раз уходящий порядок. Пока герцог заказывает иллюстрации с охотами и пирами, его крестьяне прячутся в лесах от мародёров.

В Дижоне скульптор Клаус Слютер создаёт «Колодец Пророков». Реализм таким образом становится ответом на хаос войны: если мир рушится, хотя бы лица могут остаться настоящими.

Главное наследие Столетней войны — фортификационная архитектура. Бастионы, низкие стены под артиллерию, звёздчатые крепости: здесь дизайнерская ошибка может стоить тысяч жизней.

Функция важнее красоты — принцип, который модернисты откроют заново через пятьсот лет.

Пиар-кампания Бога: барокко

В начале XVII века в Праге чешские протестанты выбрасывают католических наместников из окна замка. Те выживают, упав в навозную кучу — католики назовут это чудом, протестанты везением. Тридцатилетняя война начинается с дефенестрации, а заканчивается барокко.

Немецкие княжества превращаются в кладбище: шведы грабят север, испанцы — юг, французы — запад, между ними мечутся банды наёмников: им в принципе всё равно, за кого воевать.

Католическая церковь понимает: протестанты побеждают словом, а значит, надо отвечать образом — потому контрреформируют образы, через искусство. Папа Урбан VIII тратит на украшение одного собора Святого Петра больше, чем вся Венеция на оборону от турок.

Караваджо пишет святых, которые выглядят как бродяги из римских таверн. Свет падает из мрачной бездны лучом в тёмном царстве. Бернини превращает церкви в театры, а площади — в сцены. Экстаз святой Терезы выглядит настолько эротично, что возникает вопрос: это религиозное искусство или что-то иное?

Именно неоднозначность и делает барокко таким убедительным.

Читайте также:

Золото, резные наличники и новые русские: барокко от Караваджо до наших дней

Рубенс в 1638 году создаёт аллегорические «Последствия войны»; впрочем, в картине всё прямо, без метафор. Марс в ней топчет книги и музыкальные инструменты, Венера зазря пытается его удержать, Европа в трауре.

Рубенс к тому времени уже успел поработать дипломатом, провести переговоры между враждующими сторонами и убедиться в глупости затеи.

«Мы изнемогаем [в Антверпене] и вытерпели столько, что эта война кажется бессмысленной», — писал Рубенс.

К концу войны треть населения Германии мертва. Вестфальский мир 1648 года перекроит Европу, но визуальный язык, рождённый этой катастрофой, будет жить дальше и определит европейское искусство на следующие полтора века.

Даже если стиль барокко кажется нам несовременным, он, определённо, своевременен.

Нам по-настоящему необходимо учиться видеть шедевры и пытаться вглядеться в их тайну. Эти шедевры могут нас формировать, сущностно менять.

Именно эта загадка, которую барокко содержит, нас очаровывает и будит. Оно включает в нас режим «чуда». Чтобы чудо случилось, исполнитель должен осознавать эту загадку, без этого стиль будет просто формой.

Екатерина Шелест,
сопродюсер проекта «Рождение русской оперы», куратор галереи Île Thélème

Читайте также:

Стиль: визуальный путеводитель по эпохам

Гильотина с мраморными героями: классицизм

Жак-Луи Давид становится главным светочем Французской революции, начавшейся со штурма Бастилии. Его «Клятва Горациев» (1784) — это манифест античной добродетели против роскоши аристократов. Ничего лишнего: строгая композиция, чёткие линии, никаких барочных завитушек.

Когда казнят короля, Давид зарисовывает Людовика XVI по дороге на эшафот. Когда убивают Марата, Давид пишет его христианским мучеником, в ванне, с пером в руке и кинжальной раной в груди.

Революция не просто меняет власть — она перестраивает реальность. Переименовываются улицы и месяцы, вводится десятичное время, закрываются церкви, открываются храмы Разума. Актрису Терезу де Мерикур объявляют богиней и несут на руках в Нотр-Дам. Через год её голову понесут на пике.

Революция требует простоты и понятности: рококо с пастушками и игривыми амурами резко воспринимается как аристократическое извращение и отменяется. Теперь в моде строгие римские тоги, триумфальные арки, рацио.

Фигура Наполеона доводит эстетику до совершенства: его коронация у Давида выглядит как античная церемония. В Париже воздвигают Arc de Triomphe — настоящий государственный ребрендинг в камне.

При этом есть и фидбэк на такой художественный вызов. Франсиско Гойя в Испании создаёт серию «Бедствия войны» — 82 офорта, на которых нет никаких героев, исключительно жертвы расстрелов, насилия, голода. По сути, это первое антивоенное высказывание в современном смысле.

«Я видел это», — подписывает Гойя один из офортов.

В окопах с квадратами: дада и авангард

Западный фронт Первой мировой. Четыре года в грязи с крысами и отравляющими газами. Линия окопов от Швейцарии до Северного моря не сдвигается месяцами — за километр земли умирают десятки тысяч человек. Первая мировая война убивает не только людей; вместе с ними уходят вся вера в прогресс, разум и человечность.

Искусство решает ответить безумием.

Дадаисты в Цюрихе устраивают перформансы из абсурда и случайных звуков. Марсель Дюшан выставляет писсуар и называет это искусством, отменяя все предыдущие каноны и представление о том, кто настоящий автор произведения.

В Германии Отто Дикс и Георг Гросс рисуют калек, проституток и спекулянтов. Ханс Арп разрывает бумагу и клеит куски по законам случая.

«Мы искали элементарное искусство, которое, как мы думали, спасло бы человечество от безумия нынешних времён, и новый порядок, который установил бы равновесие между небесами и преисподней», — вспоминал Ханс Арп.

Читайте также:

Фрейд, Маркс и головы: что такое сюрреализм

В России, Голландии и Германии рождается другой ответ: супрематизм, конструктивизм, Баухаус. Старый мир умер, значит, надо построить новый, из квадратов, линий и первичных цветов.

Вальтер Гропиус открывает Баухаус в 1919 году с манифестом: искусство и ремесло едины. Дизайнер проектирует не декорацию для жизни, он создаёт саму жизнь. Кресла, чайники, шрифты, здания — всё должно быть функционально, рационально и честно.

Читайте также:

Что Баухаус дал миру и всем нам

Ле Корбюзье проповедует «машину для жилья», Эль Лисицкий создаёт проуны — проекты утверждения нового, Родченко изобретает фотомонтаж как язык революции.

Читайте также:

Как советский фотоколлаж создал новый визуальный язык

Время после Первой мировой — утопия, рождённая из катастрофы.

Тоталитарный вайб: монументальный ампир

В 1933 году к власти в Германии приходят нацисты. Вместе с собой они приводят архитектора Альберта Шпеера, который уже в 28 лет становится главным дизайнером Третьего рейха.

Диктатура ненавидит авангард. Им нужны не квадраты Малевича, они жаждут видеть мускулистых атлетов и кормящих матерей, а вместо металлических труб предпочитают мраморные колонны.

Читайте также:

История дизайна. 1930–1940-е годы

Шпеер проектирует Рейхсканцелярию с коридорами такой длины, что посетитель устаёт, пока идёт до кабинета фюрера, — такая своеобразная архитектура унижения. В планах — Фольксхалле на 180 тысяч человек с куполом выше собора Святого Петра.

В Мюнхене открывают выставку «Дегенеративное искусство»: нацисты выставляют работы экспрессионистов, дадаистов, сюрреалистов как пример упадка. 20 тысяч таких произведений изъяты из музеев, часть сожжена, часть продана за границу.

В СССР Иофан проектирует Дворец Советов высотой 415 метров со статуей Ленина размером с пятнадцатиэтажный дом. Для этого взрывают Храм Христа Спасителя — крупнейший собор России. Ещё грандиозно планируют построить самую большую площадь для парадов.

Проекты так и не были реализованы, помешала война. На месте Дворца Советов в итоге построили бассейн «Москва».

Читайте также:

Каким должен был стать Дворец Советов в Москве

Читайте также:

О чём писал Пикассо: 10 картин на 5 главных тем

Холодная война с горячими цветами: абстрактный экспрессионизм

В 1945 году мир окончательно делится на две системы. Атомная бомба превращает апокалипсис из метафоры в обыденность: в американских школах детей учат прятаться под парты при ядерном ударе, в СССР под каждым крупным зданием строят бомбоубежища.

Американский абстрактный экспрессионизм становится культурным оружием. ЦРУ тайно финансирует выставки Поллока и Ротко по всему миру, называя это «искусством свободы» против «социалистического реализма». В 1950-х это рассекречивается, вызывает скандал, но стратегия работает. Мир воспринимает Америку как страну творческой свободы, СССР — как серую империю пропаганды.

Поллок льёт краску на холсты размером со стену, прибитые к полу; Ротко пишет цветовые поля, в которых тонет человеческий глаз. Это искусство травмы без фигуративности: после Холокоста невозможно написать стихов, а после Хиросимы воспринимать человеческую фигуру по-старому.

Ротко покончит с собой в 1970-м, вскрыв вены в мастерской, Поллок разобьётся в автокатастрофе.

Читайте также:

Что такое абстрактный экспрессионизм

В Европе же — информель, жестовая живопись Жана Фотрие, Вольса, Альберто Бурри; фактура, следы насилия над холстом.

Хаос извне порождает хаос внутри.

Балканы, Африка: деконструктивизм и памятники, которых нет

1990-е — настоящая пора потрясений: Югославия разваливается в кровавой этнической войне, Сараево под осадой 1425 дней. Это дольше, чем блокада Ленинграда.

Снайперы стреляют в детей по дороге в школу. Виолончелист Ведран Смайлович каждый день в 16:00 выходит на улицу, на которой погибли 22 человека, стоявших в очереди за хлебом, и играет «Адажио» Альбинони среди руин. Дубровник обстреливают, мост в Мостаре — шедевр османской архитектуры XVI века — взрывают хорватские артиллеристы.

Художники отвечают проектами памяти. Боснийский режиссёр Ясмила Жбанич снимает фильмы о женщинах, переживших изнасилования. Сербский художник Небойша Шерич Шоба создаёт инсталляции из найденных фотографий разрушенных домов.

В Руанде после геноцида 1994 года, когда за 100 дней хуту убили 800 тысяч тутси, музеи и мемориалы строят как места исцеления. В Камбодже то же самое после Красных Кхмеров.

Архитектор Даниэль Либескинд, создатель Еврейского музея в Берлине, считал, что архитектура не может вернуть мёртвых, но может дать новое пространство — пространство для горя.

Читайте также:

5 документальных фильмов про художников и дизайнера

Вирусы и пустые музеи: символизм

Война — не единственный кризис, менявший искусство.

Когда Чёрная смерть XIV (и XVI, и XVII) века убила треть населения Земли, в искусство ворвался культ memento mori и привёл в моду бесконечные «Пляски смерти» на стенах церквей: скелеты в них всё ещё танцуют с королями, епископами, крестьянами — ведь смерть не выбирает, кого забрать. Готические алтари становились всё мрачнее, но святые защищали и защищают от чумы — святой Роха с язвой на ноге, святой Себастьян со стрелами.

Когда после Первой мировой шла испанка, Эдвард Мунк написал автопортрет во время гриппа — лицо, искажённое лихорадкой. «Крик», только реальный.

Читайте также:

Картина «Крик» художника Эдварда Мунка: всё об одном из самых знаменитых шедевров мира

И конечно, COVID-19. Музеи закрывались на локдауны, выставки переходили в онлайн, фотохудожники снимали пустые улицы городов — это новая иконография пандемии.

За тот первый месяц закрытости месяц музеи освоили виртуальные туры, театры научились стримить спектакли, художники развернули NFT-галереи. Кризис за несколько недель кардинально поменял индустрию — больше, чем годы художественной эволюции.

В самом искусстве же поднялась новая волна работ об изоляции, одиночестве, окнах и балконах. Художники рисуют из дома, музыканты дают концерты из гостиных, танцоры снимают перформансы на крышах. Всё больше выходит фильмов о затворничестве и заточении: «зум-ужастик» становится новым жанром.

«В кризис искусство становится спасательным кругом — оно восстанавливает связь между людьми, когда всё остальное рушится», — Олафур Элиассон.

Когда мир рушился, художники не прятались — они придумывали, как увидеть новый мир. Архитектура становилась укреплениями, барочная насыщенность работала пропагандой, травмы вытеснялись в абстракции.

Искусство не отражает кризис, но оно на него отвечает, и каждый раз этот ответ становится языком, на котором будут общаться поколениями.