Фотография
#статьи

«Все ингерманландцы любили свою Ингрию»: фотопроект Ольги Матвеевой

Она проехала 1400 километров на велосипеде по территории, где живут представители финно-угорских народов, и собрала рассказы старожилов об их судьбах.

Фото: Ольга Матвеева

Больше интересного о современной фотографии в нашем телеграм-канале. Подписывайтесь!

В июле 2023 года фотограф Ольга Матвеева вместе с подругой Ольгой Иноземцевой на велосипедах повторили маршрут Самули Паулахарью — финского этнографа, который в 1911 году тоже на велосипеде совершил экспедицию по территории Ингерманландии и написал об этом книгу.

Слева: «Из Ахинконту прихода Тюрë я продолжил своё путешествие в Серепетта (Жеребятки) — маленькое село с церквушкой. В селе всего 15 домов, и почти у всех соломенные крыши», — пишет Самули Паулахарью. В Жеребятках находилась кирха Святого Михаила, рассчитанная на 300 человек. Это был самый маленький приход в Ингерманландии. Кирху закрыли в 1935 году, а через год снесли. Деревня была полностью разрушена во время войны в 1941 году. Несколько деревьев и простреленная табличка — всё, что осталось. На месте кирхи — груда камней и остатки кирпичной кладки. Вокруг — старое кладбище
Справа: памятный крест на месте церкви в Верхних Никулясах. «В Верхних Никулясах есть своя небольшая приходская церковь Св. Михаила, построенная в 1871 году. Здешний народ усердно трудится в этих дебрях на своей земле», — пишет в 1911 году Самули Паулахарью
Фото: Ольга Матвеева

Ингрия, или Ингерманландия на шведском языке и Инкере на финском языке, — территория современной Ленинградской области и Санкт-Петербурга между Финским заливом и Ладожским озером по обоим берегам Невы. На этих землях произошло много кровопролитных боёв. К России Ингрию в XVIII веке присоединил Пётр I после победы над Швецией в Северной войне, которая длилась 21 год.

Самули Паулахарью рассказывал о том, как жили коренные народы Ингрии — ижора, водь и ингерманландские финны — во времена Российской империи. Ольга Матвеева собрала устные свидетельства о том, что происходило с местными жителями в Советском Союзе.

Фото: Ольга Матвеева

В условиях сталинского террора ингерманландские финны не только подверглись массовому уничтожению, но и были насильственно изгнаны со своей исторической родины. Под конвоем людей переселяли в Сибирь, Среднюю Азию и на север страны. Многие ушли в Финляндию и возвращались уже в 1944 году, однако не всем разрешали жить на родной земле, а расселяли их в пять регионов СССР с ограничением прав и свобод.

«В путешествии я знакомилась, беседовала с ингерманландскими финнами, людьми открытыми, добрыми, сердечными и терпеливыми. Я благодарна всем, кто доверил мне свои воспоминания.

Мы путешествовали, и в какой-то момент прошедшее столетие „рассыпалось“ под колёсами наших велосипедов. Мы будто ехали уже не по Ленинградской области, а по старой Ингерманландии. Только руины и памятные кресты там, где раньше стояли каменные церкви, напоминали о том, сколько лет прошло».

Ольга Матвеева

Для фотосъёмки Ольга использовала две камеры — цифровую и аналоговую с пятью катушками просроченной цветной плёнки. Так в проекте получились две линии: на цифровых кадрах вы увидите ту реальность, с которой фотограф сравнивала снимки Самули, а на старой плёнке — то, что она чувствовала, пытаясь запечатлеть утраченную реальность.

Слева: евангелическо-лютеранский приход Губаницы, одна из красивейших кирх в Ленинградской области. Построена в неоготическом стиле в 1861 году. К 1928 году количество прихожан составляло 6310 человек. Богослужения прекратились в 1937 году, пастора Лео Шульца расстреляли. В советское время здание служило конюшней, пилорамой, амбаром и даже тюрьмой. В 1991 году кирху возвратили верующим
Справа: финское кладбище, приход Ярвисаари, посёлок Шапки
Фото: Ольга Матвеева

На плёночных снимках нет глубины резкости, чётких линий, ярких цветов, а лишь едва видимые очертания людей, церквей, пейзажей — той самой земли, того самого народа, память о котором такая же зыбкая и исчезающая.

«Бабушка боялась говорить, что я финка»

Елена Фигон

Моего дедушку Хейно Тийснека в 1938 году обвинили в том, что он руководит «кулацкой группировкой», и отправили строить железную дорогу около Соликамска. Мою бабушку Люлию Тийснек, которая работала учителем, и маму сослали в Новгородскую область.

Елена Фигон с фотографией своей бабушки Люлии Тийснек
Фото: Ольга Матвеева

Бабушка была сильный, волевой человек. Если бы она не была такой стальной и несгибаемой, мы бы никогда не вернулись сюда. Только благодаря ей мы выжили в эвакуации и вернулись.

Я была маленькая. Церковь тогда переделали в кинотеатр. Я любила туда ходить и как-то раз спросила бабушку: «Почему ты в кинотеатр не ходишь? Там так хорошо. „Фантомаса“ показывают». А она и говорить не могла со мной об этом.

Люлия Тийснек с внучкой Еленой Фигон
Фото: Ольга Матвеева

Вставали мы утром. Бабушка пила кофе с гренками. Рисовую молочную кашу мне делала. Потом говорила: «Пойдём, Алёнушка, гулять вокруг кинотеатра». Всегда маршрут был один. Мы каждый день ходили «крестным ходом» вокруг бывшей церкви, где они с дедом крестились, конфирмовались и венчались.

Слева: усадьба Рябово, место, где находилась сгоревшая в 1942 году церковь Святой Регины. Она была рассчитана на 400 человек
Справа: Коркка Миля, 90 лет. «Я родилась в Лемпаа. Здесь меня крестили. Когда началась война, папу сразу забрали. Мама умерла в 1941 году. Нас осталось четверо детей. На товарном поезде нас вывезли в Вологодскую область. В наш поезд попала бомба. Было очень страшно. Сильный голод. Когда война закончилась, мы вернулись на родину», — рассказывает Миля. Сейчас она прихожанка Лемболовской лютеранской церкви, построенной неподалёку от разрушенной
Фото: Ольга Матвеева

Она никогда не молилась и не пела. Про Бога никогда не говорила. Она очень боялась. Боялась так, что долго не говорила мне, что я финка. Но тем не менее однажды сказала.

Это было на Финском заливе, я собирала ракушки и, указав куда-то вдаль моря, спросила:

— А что там?

— Кронштадт, — ответила бабушка.

— А за Кронштадтом?

— Там — Финляндия.

— Что это?

— Это страна, там финны живут.

— А кто это такие?

Она как захохочет. И говорит, что это точно такие же люди, как мы.

Репрессии, которые она пережила, были очень суровые и отразились на ней. Когда чекисты забирали деда, они провели страшный обыск в доме. Потребовали даже распеленать ребёнка, то есть мою маму, и осматривали её.

Дедушка и бабушка Елены Фигон: Хейно и Люлия Тийснек
Фото: Ольга Матвеева / архив Елены Фигон

Когда они вернулась в 1946 году в Ленинградскую область, то оказались в изоляции, оторваны от своих. Хотя у бабушки были военные награды, она постоянно думала о том, что кто-то может на неё настучать из-за её происхождения.

Бабушка любила деда и мечтала воссоединиться с ним. У нее было много поклонников, её несколько раз звали замуж. Один из женихов, довольно обеспеченный, хотел жениться и увезти её в Бемыж, где не было такого голода, как в Мартышкино, нашей родной деревне. Но бабушка наотрез отказалась, потому что знала, что если муж жив, то он обязательно вернётся домой.

Но дед на тот момент уже три года, как умер. Ему отбили селезёнку на допросах. Об этом она узнала в 1959 году.

«Жить в Финляндии было неплохо, но мы хотели домой»

Айно Зубрицкая

Моя родители — ингерманландцы. Мама, Лиза Рандолайнен, родилась в 1903 году в Лядах. Я родилась в 1933 году. Семья была очень набожной — ходили в церковь, мама всегда гимны пела дома, а бабушка молитвы читала.

Мать Айно Зубрицкой Лиза Рандолайнен
Фото: Ольга Матвеева / архив Айно Зубрицкой

Когда началась война, мне было девять лет. Этот день я не забуду никогда. Мы пришли с сестрой с летней площадки, а наша тётя около дома стоит и плачет. Я спросила: «Что случилось?» Она ответила: «Война».

Потом пришли немцы. Среди них были и хорошие, и плохие. Они стояли в нашей деревне и местных не обижали особо. Эвакуировали нас в 1943 году в Клоогу в Эстонию. Лагерь был огорожен железной проволокой. В комнате постелили солому, и мы там все вместе спали. Ни туалетов, ничего не было. Кормили баландой, умирать не давали.

Слева: Айно Зубрицкая, 91 год
Справа: фото из семейного архива Айно
Фото: Ольга Матвеева / архив Айно Зубрицкой

Потом переехали на товарном судне в Финляндию. Там тоже спали на соломе, но в домах. Много ходили в церковь, там я прошла конфирмацию. Когда кто-то умирал, мы одевались в белые нарядные платья и приходил священник. Жить в Финляндии было неплохо, но мы очень хотели домой, а немцы не могли понять, почему мы стремимся на родину.

Вернулись в СССР мы в 1946 году, но не сразу в родную деревню, а пожили какое-то время в Новгородской области — туда нас привезли, не предупредив. Это было голодное время.

Деревня Кайболово, приход Лиссиля, остатки лютеранского кладбища
Фото: Ольга Матвеева

«Бабушки молились — это очень помогало»

Нина Хаянен

Мы жили в деревне Финские Холоповицы недалеко от Гатчины. До войны моя семья работала в колхозе. Работали все с душой, от зари до зари. Хорошо получали. Всё было: овощи, сено, скотина.

Семья была верующая — мои бабушка и дедушка были прихожанами церкви в Шпаньково. Там они там прошли конфирмацию, там они повенчались.

Помню, дедушка хотел, чтобы было торжественное венчание. Заплатил хорошие деньги: в церкви зажгли все свечи, на лошадях были красивые накидки.

Начало войны я помню хорошо. Я шла к тёте с братиком Ваней. Вдруг мы услышали гул, а потом кто-то крикнул: «Это война!» Дальше мы увидели, как движется тёмно-серая масса. Сначала не поняли, что это такое, а это ехали мотоциклисты. Их было много, целые колонны.

Нина Хаянен, 87 лет
Фото: Ольга Матвеева

Когда они проехали, пошли танки. Тоже колоннами. Мы испугались и побежали домой.

Мать с отцом во время войны продолжали трудиться в колхозе. Из Ленинграда к нам в деревню приходили люди, и мы делились с ними продуктами.

А в 1943 году в деревню нагрянули немцы. Помню, как мы прятались в окопе. Свистели пули. Очень страшно было. Умерла Лиля, моя сестрёнка. Её похоронили на Пасху. В семейном альбоме остался портрет Лили. Художник её нарисовал перед смертью. За портрет попросил кошку, потому что еды уже не было.

Слева: финское кладбище, приход Ярвисаари, посёлок Шапки
Справа: село Ильеши
Фото: Ольга Матвеева

Осенью немцы пришли в наш двор и приказали собираться. Отец взял с собой мешок с едой и бидончик мёда. Нас привезли в Кикерино. Там было много ингерманландских семей. Однажды немцы завели «Катюшу» на патефоне, повязали на себя платочки и начали танцевать. А наши бабушки начали молиться и причитать.

Из Кикерино нас в товарных вагонах увезли в Клоогу в Эстонии и поселили в казарме. Папа спал под кроватью. Мы с мамой и Ваней сидя. Потом братик заболел скарлатиной, но медицинской помощи людям не оказывали, и на следующее утро Ваню унесли на носилках. Из этого барака каждое утро выносили по 5–10 человек покойников, неизвестно куда.

Нина Хаянен с дочерью и внучкой
Фото: Ольга Матвеева

Потом погрузили нас на корабль и повезли в Финляндию. Бабушки снова молились и это очень помогало. В Финляндии было хорошо. Отец работал «у хозяина». Мама помогала со скотиной. Мы, дети, пасли баранов. Там мы прожили до ноября 1944 года. Дальше были Ярославская область, опять Эстония, потом Псковская область. Вернулись домой мы в 1958 году.

Домой тянуло всегда. Как может человек оставить родной дом, места, где трудились и жили их родители, предки? Конечно, домой, птицы тоже прилетают на родину. Мне часто снится деревня. Я вижу каждый дом, соседей, забираюсь на большой камень.

Деревня Алапурская, Ленинградская область
Фото: Ольга Матвеева

«Все, кого я встречал, говорили со слезами на глазах, что хотят ещё пожить на родине или умереть там»

Арри Кугаппи

Моя мама с отцом жили в деревне Бабино. Во время войны отца призвали на фронт. Там он был тяжело ранен в ногу, несколько месяцев лежал в госпитале, а когда восстановился, то оказалось, что вышел указ — всех неблагонадёжных финнов выслать в трудармию.

Но командир проявил милосердие и организовал так, что отца отправили в Красноярский край, куда чуть раньше уже выслали мою маму. Родители воссоединились и прожили там с 1942 по 1948 год в деревне Камарчага.

Потом секретарь карельского обкома партии Геннадий Николаевич Куприянов, близкий к Сталину человек, ходатайствовал, чтобы финнам-ингерманландцам разрешили вернуться домой, потому что здесь нужны были рабочие руки. Так из разных ссылок в Карелию приехало от 30 до 40 тысяч ингерманландцев. Это спасло нас, в том числе и в духовном смысле.

Финский молитвенный песенник. Найден у креста, установленного в память о разрушенной церкви на территории бывшей деревни Нижние Никулясы
Фото: Ольга Матвеева

Люди стали собираться, общаться, изучать Слово Божье, крестить детей, петь духовные гимны. Духовной литературы тогда не было. Но, оказалось, что у одной женщины есть Библия. Она боялась, что книгу отнимут, оборачивала её в несколько слоёв тряпок и прятала в навозную кучу в коровнике, где работала дояркой. Веру невозможно убить, когда она в сердце человека.

Люди собирали подписи, чтобы им вернули церковь. Долгое время власти не шли навстречу, а в 1969 году разрешили зарегистрироваться. Храм обустроили в жилом доме на окраине Петрозаводска. Все прихожане туда не вмещались, стояли на улице. В 1977 году верующим передали церковь в Пушкине. Это был прорыв. Люди очень радовались, там уже помещалось 500–700 человек.

Руины Белой кирхи в Молосковицах, 2023 год. «Самая древняя каменная церковь в Ингерманландии (построена в 1632 году), вначале она была более роскошной и внушительной, крыша с резкими и крутыми скатами, конёк доставал до нижнего края башенной крыши», — описывает кирху Самули Паулахарью в 1911 году
Фото: Ольга Матвеева

Все ингерманландцы любили свою Ингрию, и у всех было одно желание — вернуться на родину. Я как-то посетил те места в Красноярском крае, где жили мои родители. В одной школе нам дали зал, чтобы провести богослужение. Через радио сделали объявление: «Все желающие, кто финских кровей, лютеранского вероисповедания, приезжайте по такому-то адресу». Приехали 100 человек.

Одна женщина приехала за 500 км на теплоходе, чтобы только причаститься. И каждый год я стал ездить туда — не только в Красноярский край, но и в Омск, в Новосибирск, в Иркутск. Все, кого я встречал там, говорили со слезами на глазах, что они хотят успеть ещё пожить на родине или умереть там.

Слева: евангелическо-лютеранская церковь в Токсово. В советские годы в здании размещался клуб. В 1990 году возвращена верующим. Сейчас здесь проходят богослужения на русском и финском языках и идёт активная приходская жизнь
Справа: Колпанский приход Святого Петра. Кирха 1800 года постройки сочетает в себе черты готики и классицизма. В 1929 году её 22-метровую колокольню разрушили трактором, в 1937 году расстреляли последнего пастора прихода. В здании последовательно размещались зернохранилище, наблюдательный пункт артиллерии, помещение для производственных нужд завода. В 1990 году церковь вернули верующим
Фото: Ольга Матвеева

Во время гонений и тяжёлых испытаний люди понимали ценность духовной жизни. Это была единственная опора, которая давала силы жить, надеяться и даже петь. Знаменитый гимн Omaal mааl о том, что люди мечтали вернуться на свои родные земли, потому что там церковь, могилы отцов и дедов. Но они также понимали, что эта земля не наше отечество. Господь приготовил нам обитель на небесах.

Фото: Ольга Матвеева

«Мы вернулись в родное село, но там нас встретила милиция. Мы считались неблагонадёжными»

Ирия Богуслова (Татти)

Я родилась в 1938 году в деревне Пугорево, Всеволожский район, приход Рябово. Мама была ингерманландкой, а папа — финн. Сейчас, думая о своей жизни, я понимаю, что Божья помощь сопровождала меня всю жизнь.

Слева: Ирия Богуслова (Татти), 86 лет
Справа: родители Ирии Татти
Фото: Ольга Матвеева / архив Ирии Богусловой

Вечером 1942 года в наш дом пришли, чтобы выслать в Сибирь. Детей в семье было уже трое: братику — полтора года, мне было четыре и сестре — восемь лет. Папы дома не было. Он работал посменно. Мама одела меня, поставила на скамеечку и отвлеклась на братика. Я упала, и у меня сильно кровь пошла носом. Конвоиры увидели и разрешили нам поехать утром. А утром пришёл папа, и мы поехали вместе.

У нас была кошка. С собой мы её не взяли, отнесли соседям, а они её почти сразу же сварили. Конечно, детям об этом не сказали. Мама уже потом рассказывала.

По дороге через Ладогу умер мой братик. Мама не плакала. Сказала: «Бог прибрал. Хорошо, не будет мучиться». До города Иликамска на строительство Ангаро-Енисейского тракта мы добирались на плотах пять суток.

Кладбище прихода Рябово, Ленинградская область
Фото: Ольга Матвеева

По прибытии папа заболел открытой формой туберкулёза. Нас поселили в барак, где жили ещё 30 человек. Отец кашлял, начальник испугался, что он всех перезаражает. Как только Ангара замёрзла, он посадил нас в машину и сказал: «Уезжайте. До весны вас никто не хватится». Это спасло нам жизнь. Мы приехали в Тулун. Там у мамы сестра работала в больнице. Она устроила маму санитаркой, нам дали жильё. Мама могла остатки еды забирать, выдавали хлебные карточки. Так мы пережили голод. Папа поправился.

Однажды сестра пошла за хлебом. Ей было девять лет. Вдруг мальчик выхватил у неё карточки и убежал. Сестра пришла домой без хлеба, вся в слезах. Мама сказала: «Давайте помолимся и ляжем спать, а наутро — что Бог даст». Спать мы легли голодные. Мы жили в квартире на четыре семьи. На кухне была большая плита. Входная дверь не запиралась. Воровать всё равно было нечего. Наутро мама увидела, что на плите спит мальчик, а в кармане у него наши хлебные карточки. Она карточки у него забрала, но не ругала совсем.

Токсово, Ленинградская область
Фото: Ольга Матвеева

Когда закончилась война, мы вернулись в родное село, но там нас встретила милиция. Мы считались неблагонадёжными, приказали уехать через 24 часа. Поехали в Эстонию, в никуда. Была зима. На вокзале нам переночевать не разрешили. И снова Бог помог нам. Встретили пьяного мужичка, и он привёл нас к себе домой. Мы переночевали в тепле, а утром папа пошёл искать работу. В общем, мы там устроились. Папа на хуторе работал, мама за стариком ухаживала, сестру взяли в няньки. Я пошла в эстонскую школу-интернат в первый класс.

В 1948 году нас опять отправили в Сибирь. Но прожили мы там недолго, началась вербовка на лесозаготовки. Нам сказали: «Хотите на родину?» Все, конечно, согласились, но нас привезли в Карелию. Всё равно это уже было ближе к дому. Там было самое счастливое время в моём детстве. Я жила с родителями. У нас была корова, молоко. Вокруг было много семей финнов-ингерманландцев, мы могли говорить на родном языке.

Финская песня Kodin kynttilät 1942 года.
«Когда вечерний покой укрывает землю,
Когда в саду ночная тьма,
Я сижу у окна и смотрю на звёзды
И снова вижу милое детство,
И, как раньше, иду я домой
Вечером, когда зажигаются свечи»
Фото: Ольга Матвеева

У мамы с папой был радиоприёмник. Его очень берегли. Папа настраивал его на Финляндию, к нам собирались другие ингерманландцы, и мы слушали проповеди. Потом вместе пели и молились.

Жили мы в сарае, который папа отремонтировал. С нами попросилась жить одна женщина, она была уже в годах, Анна-Мария. Она знала Библию наизусть. Керосина было мало. Тёмными вечерами при свете лучины она рассказывала мне разные истории об ангелах, об Иисусе, о том, как Бог любит детей.

Библия Екатерины Саволайнен
Фото: Ольга Матвеева

Только в 1956 году мы смогли вернуться на родину. Я сохранила письмо нашей дальней родственницы. Она уехала в Финляндию и вернуться домой не смогла.

«Когда тётя Лена вернулась, то упала на колени и целовала землю»

Алла Митченкова

Раньше здесь только ингерманландцы жили. Потом началась война, и немцы отправили их в Финляндию. Бабушка умерла от тифа. Дедушка с мамой и её младшим братом работали на хуторе в городе Турку. Жили хорошо. Там была корова, мама пекла хлеб.

В семье всё время слушали радио. Как только узнали, что освободили Тосно, Шапки, Надино, то написали заявление, что хотят вернуться домой. Они были хорошими работниками, поэтому их отпустили не сразу. В итоге получилось уехать, но домой они не попали. Их привезли в Ярославскую область. А там глушь такая. Не было света, бань, есть было нечего. Это был 1945 год. Там мама познакомилась с папой. Он как раз из армии пришёл. Вышла замуж. Он был русский, и теперь она могла вернуться домой.

Слева: Алла Митченкова, 77 лет
Справа: родители Аллы
Фото: Ольга Матвеева / архив Аллы Митченковой

Когда они приехали, увидели, что всё сожжено. Купили сруб от хлева. Отец построил дом. Маму очень долго не прописывали, потому что в паспорте было написано, что она финка. Она из-за этого на работу не могла устроиться. Нас уже трое было, когда она смогла прописаться. Стали обживаться, коровы появились, овцы, куры, гуси. Ну и зажили уже более-менее. А когда я выросла, сделала ей справку, что она не враг народа.

У мамы подруга была — тётя Лена. Она очень долго не могла вернуться. Их, как и многих ингерманландцев из Надино, сослали в Хибиногорск. Там очень суровый климат. Многие не выжили. Тётя Лена с мамой переписывались, и она всё писала: «Как же мне попасть на родину? Как попасть?» Смогла вернуться только в семидесятые годы. Тот дуб, что во дворе, это её папа сажал. Я навсегда запомнила, когда она вернулась, то упала на колени и целовала землю.

Этот дуб больше ста лет назад посадил отец подруги мамы Аллы Митченковой. Вместе со всей семьёй он был сослан. Алла часто обнимает дерево со словами: «Дуб-дубище, дай мне силищу!»
Фото: Ольга Матвеева

Мои бабушка и дедушка до войны ходили в церковь, пели в хоре. У мамы был очень красивый голос, и она часто пела молитвы на финском. Вся деревня под окнами собиралась, чтобы послушать. Я очень жалею, что язык так и не выучила. Отец был русский. Да и в школе нас обзывали чухнами. Мама говорила: «Чтобы вас не обзывали, учите русский». Мы не вступали ни в комсомол, ни в пионеры, так как наша семья была верующей. Нас и поэтому ещё обижали. Зато многие преподаватели нас поддерживали. Говорили, что из этих детей вырастут настоящие люди — те, которые будут любить родину, любить землю, любить людей. Так оно и вышло.

«Человек не может жить без веры»

Зинаида Куликова (Вайнонен)

Я родилась в землянке. Медсестру, которая помогала маме, звали Зиной, и меня назвали в честь неё. Раньше здесь одни финны жили. Моя мама была верующей, прихожанкой прихода Ярвисаари в посёлке Шапки. У мамы было семеро детей.

Место, где раньше была церковь прихода Ярвисаари, посёлок Шапки, 2023 год
Фото: Ольга Матвеева

Когда началась война, мама с детьми прятались на горе в землянке. Было очень страшно. Летали бомбы. Дети плакали. Всех жителей эвакуировали на станцию Дно, а там холод, разруха, никакой еды. Четверо детей, моих братьев, погибли от голода.

В 1943-м немцы хотели переселить нас в Финляндию. Мама была согласна, а папа нет. И мы остались. Если бы поехали, то, может, и выжили бы все.

Когда мне было пять лет, приехал финский пастор, чтобы крестить меня. Я испугалась. Он большой такой был, с бородой, в чёрной рясе. Тогда я ничего не поняла, а сейчас верю. Человек не может жить без веры.

Настоятель прихода Ярвисаари Ээвертти Парнянен с супругой. Служил с 1914 по 1919 год. Фотография сохранилась у одной из прихожанок Гатчинского прихода
Фото: Ольга Матвеева / частный архив

«Меня поразило милосердие финнов. В нашей стране к нам так никогда не относились»

Хельми Яковлева

Я родилась в 1940 году в деревне Аляпурскова. В 1941 папа ушёл на войну. И погиб. Немцы в течение двух-трёх месяцев после начала войны уже были на нашей земле. Мы жили в холодной землянке. Однажды к нам пришли немцы. Они искали партизан. Дома были брат и тётя. Брат так сильно испугался, что запрыгал на месте. Так заработал порок сердца.

Хельми Яковлева, 84 года, деревня Тайцы
Фото: Ольга Матвеева

В 1941 году у мамы родилась девочка. Но через полгода она умерла от голода и холода. Потом немцы отправили нас в Финляндию. Я этого не помню, мне было три годика, но мама рассказывала, что было очень страшно. Стреляли и русские, и немцы.

В Финляндии жили очень тяжело. Помещик, который нас взял, получал карточки от государства и забирал их себе, потому что на это можно было купить сахар и муку. Когда мама об этом узнала, она пришла к нему и сказала, что ей жить не на что. Он засмеялся, но карточки давать стал.

Когда мне было 8, а брату — 10, нас на товарном поезде отправили в Карелию. Ехали месяц. Поезд иногда останавливался. Однажды мужики пошли в поле, чтобы сено животным набрать. Мама пошла с ними, она везла корову. И вдруг поезд двинулся. Мама вцепилась в перекладину последнего вагона и так ехала ни жива ни мертва. Вдруг впереди показался огромный мост. Она думала, что погибнет. Но случилось чудо — загорелось заднее колесо вагона, и поезд остановился. Мама осталась жива.

Место, где находилась разрушенная часовня Святой Параскевы, деревня Ильеши
Фото: Ольга Матвеева

Приехали в Карелию, а нам говорят, что для работы нужны только мужики. Мамочка заплакала. Ей сказали: «Ладно, дадим лошадь, будешь возить сено».

Мы жили очень бедно. Мама всегда брала на работу бутерброд, а вечером приносила его обратно. А нам говорила, что это зайчик хлеб передал. Мы так радовались.

Там была школа только до четвёртого класса, и, когда нужно было переходить в пятый класс, нас никуда не отпускали. Сказали, что мы высланы навсегда. Мама уговорила отпустить нас учиться, и мы уехали в Сегежу, это тоже в Карелии. Там я проучилась с пятого класса до десятого.

В 1958 году мы вернулись в родные края. От нашего дома ничего не осталось, только место под погреб и деревце у дома. На станции Тайцы был богатый совхоз, и там была работа. Одна женщина пустила нас на первое время. Мы жили у неё, работали и платили за жильё. А потом мама купила сруб.

Заброшенный финский дом в лесу
Фото: Ольга Матвеева

Нас осталось трое — тётя, я и мама. Бабушка умерла ещё в Карелии. Брат умер в 1955 году после неудачной операции на сердце. Мама сама крышу крыла дранкой. Фундамент заливали мы с ней вдвоём. Мешали раствор вручную и заливали. Стёкла заказала и тоже сама поставила. Работа кипела. Нужно было начинать жизнь сначала.

Мама с детства была лютеранкой. В Тайцах церкви не было, но постепенно начали образовываться христианские группы. Мы собирались вместе, Библию читали. Мама насильно к вере не приучала. Она читала Библию, пела гимны. А я всё слышала.

Страницы старого финского молитвенного песенника
Фото: Ольга Матвеева

В 1992 году я стала прихожанкой церкви Святой Марии. Финны подарили большой орган, помогли с ремонтом в храме. Они привозили гуманитарную помощь, одежду, продукты. Меня тогда очень поразило это милосердие. В нашей стране к нам так никогда не относились.

«Язык матери никогда не нужно забывать»

Валентина Юдина (Стюф)

Я родилась в 1937 году в деревне Кирьямо. Папа был русским, а мама — ингерманландская финка.

Хорошо помню, как мы жили в оккупации под немцами. Был сильный голод, скот отобрали. Ели траву, сушили картофельные очистки. Немцы давали нам хлеб наполовину с опилками. По деревням ездил финский поп. Он получил разрешение от немцев крестить детей и отпевать умерших. Тогда и меня крестили. Я до сих пор помню детскую молитву.

В ноябре 1943 года нас депортировали отсюда. Из детей я была одна. Младшая сестра умерла от дизентерии. На товарных вагонах нас привезли сначала в Котлы. Здесь было страшно: грязь, вши, голод. Я слышала бомбёжки. Они были очень близко. Помню вагоны со скотом, который отправляли немцам. Вся платформа была наполнена свиньями, они визжали. Я много помню. Такие события запоминаются на всю жизнь.

Валентина Юдина (Стюф), 87 лет, деревня Лужицы
Фото: Ольга Матвеева

Потом мы оказались в Финляндии. Там нас хорошо приняли — дали жильё, работу предоставили. Папа работал кочегаром в городе Котка, а мама была беременная. В 1944 году родила сестру Лизу. Всё было хорошо — пелёнки, молоко, масло давали бесплатно, были хлебные карточки. Мне было уже семь лет, и я пошла в первый класс в финскую школу.

Я запомнила, что первым уроком был закон Божий. Проучилась я меньше года. Помню, мы готовили с детьми театральную постановку к Рождеству, но всё сорвалось. Вышел приказ, что всем гражданам Советского Союза нужно вернуться домой. Но в родные места нас не пустили, потому что мы оказались неблагонадёжными людьми.

Деревня Монастырьки, Ленинградская область
Фото: Ольга Матвеева

Нас отправили в Новгородскую область, под Великие Луки, станция Лычково. Во время войны там проходили страшные бои, и всё было разрушено. Только железную дорогу восстановили.

Всё вокруг было заминировано. Детей не пускали в лес, потому что было опасно. Поселили нас в большом общежитии. Спали на нарах. Обогревались плитой. Ужасный голод был. Парили рожь на воде. Мне всё время хотелось хлеба.

Отец пошёл на стройку работать. У моей маленькой сестры пошли нарывы, она начала слепнуть, потом бельмо на глазу образовалось. Я заболела корью. И мы решили сбежать в Эстонию. Поднакопили денег, что-то продали и уехали. Там стали ходить по хуторам и просить милостыню. Кто хлеба давал, кто молока, кто пирогов. В одном хуторе было большое хозяйство: 20 коров, четыре тяжеловозные лошади. Нам разрешили остаться и дали жильё. Я пасла свиней, коров, стала учиться в эстонской школе. Язык быстро освоила и окончила семь классов. Училась я хорошо. Учителя часто говорили другим ученикам, что вот Валли русская, а язык знает лучше вас.

Слева: Валентина Юдина (Стюф), деревня Лужицы
Справа: современный мост в деревне Коваши. «Добрался уже до Ковашей… Обычно деревенские дома стоят плотной группой по обе стороны реки, а сообщение между берегами обеспечивает на вид непрочный, скрипучий деревянный мостик», — пишет в 1911 году Самули Паулахарью
Фото: Ольга Матвеева

После смерти Сталина мы вернулись в родную деревню Кирьямо. Родители всю жизнь там прожили и там похоронены. Я вышла замуж и уехала в Лужицы. Я лютеранка. Раньше любила ездить в приход Скворицы. Туда приезжали финны, мы общались. Сейчас здоровье не позволяет далеко ездить. Хожу в православную церковь рядом с домом.

Однажды пастор Арво Сурво сказал мне: «Язык матери никогда не нужно забывать». И я помню финский, часто пою на нём.

Фото: архив Натальи Тертунен
Фото: архив Натальи Тертунен
Фото: архив Натальи Тертунен
Фото: архив Натальи Тертунен

«Нас выселяют, заберите нашу корову, пока не забрали в колхоз»

Изольда Ахонен

Мой дедушка был пастором, церковным старостой Кузёмкинского прихода. Его забрали в 1935 году. Подъехал «чёрный воронок». Вышли люди. В церковь они не зашли, попросили позвать церковного старосту. Дедушка вышел, взяв машинально с собой карманную Библию, его забрали.

Изольда Ахонен, 82 года, приход Большое Кузёмкино
Фото: Ольга Матвеева

Бабушку отправили в ссылку в 1937 году. Тогда всем, кто старше 14 лет, приказали собраться на улице. У бабушкиного сына был уже ребёнок маленький, его не разрешили взять с собой. Его жена потом с ума сошла от горя. Моей маме было 14 лет. Она была очень красивая. У неё были длинные густые чёрные косы до пояса. Братья спутывали ей волосы и прятали её в них, говорили, что она больна тифом, чтобы конвоиры её не тронули.

Погрузили всех в телячьи вагоны и повезли в Казахстан. Бабушка рассказывала, что было очень душно, не давали воды и еды. Очень много людей погибло дорогой.

Остатки лютеранского кладбища, приход Туутари, Дудергоф
Фото: Ольга Матвеева

Когда они приехали в Казахстан, их выгрузили в степь под палящее солнце, не было никаких условий для жизни. Люди сами выкопали себе землянки, колодцы, чтобы была вода. Вернулись оттуда единицы, бабушка выжила чудом.

В 1939 году бабушка вместе с детьми сбежала в Сызрань. Она поступила в колхоз, работала на пасеке пчеловодом. Мама вышла замуж. Потом началась война, земля смешалась с небом. А в 1946 году мы приехали на родину, домой, в деревню Большое Кузёмкино.

Тут после войны всё разрушено было. Сильный голод был. У меня братик был маленький — Витя. Однажды мы готовились к Пасхе. Мама дом весь вымыла: полы натёрла, занавески кипенно-белые повесила. Воду кипятить поставила и заплакала, что положить туда совсем нечего, еды не было. А вечером хватились, что моего братика нет. Он всегда со мной в комнате спал. Пошли искать, а он во дворе сидит на коленях напротив полной кроваво-красной луны и шепчет: «Боженька, Боженька, дай нам корову. Молочка хочу».

Евангелическо-лютеранский приход деревни Большое Кузёмкино
Фото: Ольга Матвеева

И так повторял много раз. Мама взяла его на руки и унесла в дом. А тут соседка-финка прибегает. Бегите, говорит, к нам. Нас выселяют, заберите корову, пока не забрали в колхоз. Такая радость была у нас.

Дедушка вернулся в 1947-м. Но прожил всего четыре месяца: его здоровье было подорвано изнурительными работами в ссылке. Он не любил говорить о том, как жил там. Только часто в молитве благодарил Бога, что ему удалось выжить в этом страшном месте.

Библия семьи, высланной в Сибирь. На форзаце перечислены годы смерти её членов: 1936, 1942, 1942, 1943 годы
Фото: Ольга Матвеева

В детстве я начала писать стихи. Они помогают мне многое пережить, забыть, принять. Это отрывок из стихотворения, которое посвящается ингерманландским финнам, в память о тех, кто не вернулся домой.

Под грифом «секретно» в секрете не всё,

Не скрыть навсегда эти белые пятна.

Аресты, расстрелы, людские мученья

Канули в вечность — нет виноватых, нет объяснений,

Правду не скрыть, как не спрятать и зло.

Каждый в ответе в свой час за своё.

Без малых народов больших не бывает,

Внуки и правнуки память их чтят.

«Они никогда не жаловались и всё происходящие с ними воспринимали как должное»

Эльза Дмитриева

В семье было 12 человек. После войны осталось четверо.

Когда началась война, моей маме Айно было девять лет. Немцы отправили их в Эстонию в концлагерь. Они жили в страшных холодных бараках. Кормили очень плохо. Иногда давали селёдку, но она была протухшая. Не хватало воды. Многие умирали от голода и обезвоживания.

Коло Айно, мама Эльзы Дмитриевой. Тайная конфирмация в лесу, 1952 год
Фото: Ольга Матвеева / архив Эльзы Дмитриевой

Вскоре дошёл слух до Финляндии, что ингерманландские финны содержатся в концлагерях. Вышло распоряжение освободить их и отправить на вольное поселение в батраки к эстонцам. Мама с бабушкой оказались в эстонской семье. Мама была маленькая, но уже умела доить корову. Учиться возможности не было. Но хорошо знала немецкий, понимала эстонский.

После окончания войны все думали, что им разрешат вернуться домой. Они не знали, что многие деревни стёрты с лица земли. Но была надежда. По распоряжению властей их собрали в эшелоны с надписями «добровольные переселенцы» и отправили в Карелию на станцию Пай.

Фото: архив Натальи Тертунен
Фото: архив Натальи Тертунен
Фото: архив Натальи Тертунен

Там снова их ждали грязные дырявые бараки, болезни, голод, смерти. Но они никогда не жаловались и всё происходящие с ними воспринимали как должное. Вспоминали свою бывшую жизнь. Веру не теряли никогда. Молились — и что-то происходило, и болезни отступали. Они знали, что они с Господом, они не одни. Это их укрепляет, объединяет и помогает другим. Все смотрели на них как на странный народ, который поёт песни, благодарит Бога, несмотря на то, что пришлось пережить.

Фото: Ольга Матвеева

Когда немцы окупировали деревни, они взяли с собой только маленькие Библии и песенники на финском. Немцы не отбирали. Они видели, что люди очень дорожат этими книжками с крестиками.

Собирались тайно, изучали Слово, пели, проводили конфирмации тайно в лесу.

Мама очень хорошо помнила все эти события. Когда рассказывала, я всё представляла, словно кадры из фильма. Но о политике мы не говорили никогда. Помню в детстве я спросила: «Кто лучше, Сталин или Гагарин?» Мама ответила, что Гагарин, и всё. Больше ничего не говорила. Дома говорили по-фински. До шести лет я не знала русский.

Слева: окно кирхи Святого Петра в Колпанах
Справа: самодеятельный вокально-танцевальный ингерманландский ансамбль Taivas (в переводе с финского — «Небо»)
Фото: Ольга Матвеева

Я унаследовала тягу к родной земле. Я живу на землях Ингерманландии. Это земли моих предков, и не важно, принадлежат они шведам, финнам или русским.

Здесь похоронены мои родители.

Подписывайтесь на Skillbox в Telegram!
Мы собрали в одном канале IT-мемы и шутки про учёбу, экспертные лайфхаки и анонсы вебинаров, информацию о курсах и истории успеха.
Подписаться
Понравилась статья?
Да

Пользуясь нашим сайтом, вы соглашаетесь с тем, что мы используем cookies 🍪

Ссылка скопирована