Русская хтонь в топе

За последний год в российском сериальном производстве случилось кое-что заметное. Проекты, которые раньше было принято называть «тяжёлыми», «депрессивными» или «не для всех», вдруг оказались в топах просмотров. Зрители их смотрят, критики хвалят, индустрия номинирует на премии. Обсуждения в соцсетях собирают сотни комментариев. Мнения полярны: одни называют это прорывом, другие — модой на чернуху. Но спорить о том, существует ли тренд, поздно — он уже есть.

Например, «Аутсорс» — сериал о надзирателе камчатской тюрьмы, который в 1996 году организует бизнес на смертных казнях. Ещё до премьеры проект признали самым ожидаемым на фестивале «Новый сезон». После выхода в феврале 2025-го — второе место в топе просмотров на стриминговых сервисах за полугодие, самая посещаемая страница «Кинопоиска» за год, первое место в зрительском голосовании «Изнанки сериала», лучший сериал по версии редакции «Кинопоиска» и по опросу критиков «Кино-Театр.ру», а также номинации на «Золотой орёл» в трёх категориях.

Годом ранее той же траекторией прошла «Трасса»: лучший сериал 2024 года по версии критиков, который также получил номинацию на «Золотой орёл». Ещё раньше — «Слово пацана. Кровь на асфальте»: 23 миллиона просмотров на Wink, абсолютный рекорд индекса «Кинопоиск Pro», 83% россиян слышали о проекте.

Всё это объединяет одно слово, которого ещё недавно не было в профессиональном лексиконе, — хтонь. Киножурналист Эрна Асатрян разбирает, почему мы снова и снова возвращаемся в манящий тёмный мир, где нет простых ответов, где много серости, непреодолимой боли и тревоги — и почему именно этот мир сегодня оказывается самым притягательным.

Слово в словаре

«Хтонь» — от греческого χθών, «земля», «подземный мир». В мифологии так называли древних существ, связанных с первобытным хаосом и тёмной силой природы. В современном русском языке слово обросло новыми смыслами: разруха, безысходность, провинциальный кошмар, ощущение, что что-то фундаментально не так.

Олег Маловичко, сценарист и продюсер «Трассы», «Хрустального», «Лихих», определяет это так:

«Для себя я определяю хтонь как присущее, ощущаемое, но непроизносимое или неосознаваемое. Это слон в комнате, только мёртвый; или пресловутый скелет, но в шкафу, которым постоянно пользуются».

Маловичко проводит важную границу: хтонь — не чернуха. Чернуха — приём спекулятивный, вызывающий шок. Хтонь — инструмент исследования. Она не эксплуатирует тьму, а вглядывается в неё, пытаясь что-то понять про человека и мир, в котором тот существует.

«Хтонь заканчивается там, где готика начинается. Хтонь предчувствует готику, но не сваливается в неё и может существовать самодостаточно. В целом, я за легализацию этого термина в отношении кино (как будто он меня спрашивает)».

Истоки успеха

Можно ли считать «Аутсорс» примером хтонь-контента? Формально — да: мрачная эстетика, провинция, тюрьма, девяностые, насилие. Но если остановиться на этом, мы упустим главное. «Аутсорс» — не про тюрьму и не про смертную казнь. Это история о людях, которые застряли в моральном лимбе и ищут выход. Хтонь здесь — оптика.

Кинокритик Ольга Белик предлагает неочевидный взгляд: дело не в том, что хтонь стала популярна. Она была популярна всегда — просто называлась по-разному.

«В России мы всегда были сильны в этом жанре. Драма — социальная, психологическая, экзистенциальная. И „Аутсорс“ — это концентрация всех драматических составляющих, потому что герои там находятся в соблазне, как поступать правильно».

Белик указывает на несколько конкретных факторов успеха. Первый — кастинг. Иван Янковский за последние годы стал маркером определённого типа контента. После «Слова пацана», «Фишера» и, особенно, после «Преступления и наказания», где он сыграл Раскольникова, его присутствие в проекте сигнализирует зрителю: здесь будет что-то сложное.

«Когда люди видят Янковского, они подсознательно понимают, что будет что-то либо масштабное, либо сложное. Такой немного „Достоевский-вайб“ — собственно, где он и сыграл. Если хочется покопаться, поразгадывать головоломки — вам сюда».

Второй фактор — визуальный язык. И «Трассу», и «Аутсорс» снял оператор Батыр Моргачёв, но визуально они устроены по-разному. «Трасса» — про пасторальные пейзажи и туманы, размытые границы между добром и злом. «Аутсорс» — жёсткая геометрия и клаустрофобия.

Главная идея, которую Моргачёв предложил режиссёру Душану Глигорову: тюрьма — не только в тюрьме, тюрьма — в голове. Это проект не про людей, которые сидят, а про людей, которые не хотят отвечать за свою жизнь и отдают её на аутсорс. Внутренняя тюрьма — вот что искала камера.

Весь «Аутсорс» снят так, что постоянно обращаешь внимание на текстуры вокруг — на стены или на клетку. В каждой стене — орнамент или линии решётки: плитка на кухне, квадраты кварталов, геометрия пятиэтажек. Смотришь — и понимаешь, что всё вокруг в клетку. Статичная камера, выверенная композиция, намеренная разлиновка кадра.

Контрастом этой клетке становится природа. Петропавловск-Камчатский — город у подножия трёх вулканов и океана. Потрясающие пейзажи — а люди сами себя запихивают в клетку. Человеческая клаустрофобия и замкнутость контрастируют с вечной природой, которая дышит вулканами, и с океаном, который словно смывает человеческие пороки. Ина этом контрасте получилось возвеличить страдания людей, которые творят, в общем-то, мелкие вещи, но в результате губят друг друга.

«Это смотрится легче, чем если бы мы смотрели какого-то Линча. У нас есть титры, которые указывают на стиль, визуальные приёмы оператора, очень типажные, архетипические герои. Незнакомец, чужак — и дальше эту четвёрку можно чётко разложить по архетипам».

Ольга Белик, 
кинокритик

Но главное, по мнению Белик, — люди следят не за хтонью как таковой. Они следят за собой в этой тьме. И здесь важно то, как это связано и резонирует с нашим культурным фоном.

«Вернёмся к Достоевскому, который тоже, можно сказать, такой певец хтони. Мы любим копаться, рефлексировать. Это наша черта, которая и в литературе русской подчёркивалась. Кто я, что я, могу ли я, хочу ли я — ангелы и бесы, преступления и наказания. „Аутсорс“ очень хорошо ложится в эту нишу».

«Аутсорс» сработал не случайно. Он точно попал в запрос времени — и оказался понятным зрителю не на уровне сюжета (история всё же специфическая), а на уровне ощущения. Ощущения, что кто-то наконец говорит о том, о чём мы молчим.

Читайте также:

В ожидании «Преступления и наказания»

Что известно о новой экранизации классического романа.

Запрос на правду

Причины успеха картин такого рода кинокритик Иван Афанасьев формулирует ещё проще:

«Почему смотрят хтонь? Потому что хочется какой-то правды. В кино современном правды практически нет. Это или сказки, абсолютно оторванные от реальности, либо кино, которое эту реальность препарирует очень избирательно. Кино про семью, про любовь — всё то, что никак не рефлексирует современность. „Аутсорс“ говорит про тогда, но это на самом деле абсолютно про современность. Вот и ответ. Он, к счастью или к сожалению, очень простой и банальный».

Душан Глигоров, режиссёр «Трассы» и «Аутсорса», добавляет контекст:

«Мы живём в непростое время, когда происходят тектонические геополитические, экономические, социальные и исторические сдвиги, живём на сломе ценностных и культурных парадигм. И чтобы как-то ориентироваться в этом, человек нуждается в точке опоры, помощи в осмыслении окружающих процессов, и для этого обращается к драме, как самой близкой к жизни».

Есть и прагматический фактор — развитие стриминговых платформ. Чтобы отличаться от бесплатного эфирного телевидения, онлайн-кинотеатры пошли в сторону контента, которого на телевидении нет и быть не может. Проекты с рейтингом 18+, сложные темы, неоднозначные герои — всё то, что не вписывается в формат семейного вечернего просмотра. И именно за такой контент зритель готов платить: подписка на стриминг — осознанный выбор, а не фоновый просмотр того, что показывают.

При этом показательна и обратная динамика. В 2024 году генеральный директор Первого канала Константин Эрнст на презентации сезона для рекламодателей объявил, что несколько проектов онлайн-кинотеатра Okko выйдут в эфирной сетке телеканала. Среди них — «Трасса». Сериал о торговле детьми, снятый для стриминга, оказался достаточно значимым, чтобы федеральный канал захотел показать его многомиллионной аудитории. Прошло полтора года — «Трассу» пока не показали. Но сам факт намерения говорит о многом: хтонь стучится в двери главного экрана страны.

Актриса Юлия Снигирь, в фильмографии которой можно найти не только экранизацию фантастического романа Булгакова, но и мрачные истории вроде «Маяка», формулирует ответ просто:

«Мне как актрисе и как зрителю интересно, когда в кино поднимаются важные вопросы, заставляющие людей думать. Если это называется хтонью — уж простите, такая, значит, у нас жизнь и такие актуальные вопросы».

Читайте также:

Лучшие российские фильмы: топ-20+

Мир на грани зоокатастрофы, в Петербурге солнечно, а Хрусталёв вот-вот подаст машину.

Фабрика того, что болит

Если искать эпицентр русской хтони на карте индустрии, стрелка укажет на Продюсерскую компанию «Среда». Основанная продюсером Александром Цекало в 2008 году, сегодня управляемая им вместе с продюсером Иваном Самохваловым, к середине 2020-х «Среда» превратилась в главного поставщика мрачного, сложного, психологически точного контента.

«Трасса», «Аутсорс», «Хрустальный», «Нулевой пациент», «Метод», «Лихие», «Маяк» — всё это производство одной компании. Казалось бы, стратегический вектор на хтонь на лицо.

В чём секрет? «Среда» не боится некомфортных тем: торговля детьми в «Трассе», смертная казнь и её приватизация в «Аутсорсе», криминальные войны девяностых в «Лихих», эпидемия ВИЧ в «Нулевом пациенте». И важно заметить, что каждый проект задаёт вопрос: как человек существует внутри системы, которая его перемалывает?

Но «Среда» — не единственный игрок. Тренд на мрачный реализм поддерживает целый пул продакшенов, каждый со своей специализацией. 1-2-3 Production («Эпидемия», «Перевал Дятлова», «Капельник») работает с жанровым кино и триллерами — эти проекты балансируют между авторским высказыванием и зрительским аттракционом. «Место силы» («Гипнозис», «Дыши», «Как приручить лису») Валерия Федоровича и Евгения Никишова делает ставку на режиссёрское кино и психологическую драму. «Марс Медиа» Рубена Дишдишяна выпускает крупные зрительские проекты с драматической интонацией: это «Аритмия», «Чики», «Шторм». СТВ Сергея Сельянова — компания, которая когда-то продюсировала Балабанова, — продолжает работать с авторским и социальным кино: таким, как, например, «Папа умер в субботу» и «Королевство»

Мрак теперь — новый тренд. При этом его сложно назвать модным. Это направление, которое работает — и на фестивалях, и на стримингах. Из-за чего в него втягивается значительная часть индустрии. При этом «Среда» остаётся центром притяжения: именно она задаёт планку и формирует язык, на котором индустрия учится говорить о неудобном.

Читайте также:

Ядерные испытания, летающая Москва и контрабанда на фестивале «Новый сезон»

Новые сезоны «Вампиров средней полосы» и «Кибердеревни» — и ещё три проекта, которые стоит ждать.

Способ говорить о проблемах

Вокруг термина «хтонь» много разных интерпретаций. Для одних это жанровая метка — как «нуар» или «триллер». Для других — почти ругательство, синоним чернухи и депресняка. Для третьих — модное словечко, которым можно назвать любую мрачную картинку. Но более чёткое понимание могут дать те, кто работает с материалом напрямую.

Например, Михаил Турбин, писатель и сценарист «Маяка» — новинка этого года от Okko, — готов назвать хтонью практически всё, что создаёт нужный эффект.

«Мне кажется, этим термином уже принято называть любую мрачную картинку в кадре, забывая об экзистенциальной глубине этого слова. Грязный подъезд — хтонь, болезнь героя — хтонь, рюмка водки — хтонь. Для меня это сложный, специфический феномен, который сочетает в себе не только мрачность, но и мистичность, связь с природой, русским фольклором, внутренним миром человека».

Турбин объясняет, что ему интересно работать над такими историями из-за героев.

«Мне интересен человек. Тяжёлые драматические ситуации помогают проявить его. А работа над такими историями — это своего рода исследование, попытка понять человека: отца, брата, сына, соседа — всех».

Вот ключ к пониманию феномена: русская хтонь — это не жанр, который можно описать набором тропов. Это язык, на котором сегодня говорят о реальности. О страхе, который не имеет имени. О насилии, которое стало частью повседневности. О провинции, которая осталась за пределами «успешной России». О бессилии перед системой. О человеке, запертом внутри обстоятельств, которые он не выбирал.

Глигоров добавляет: зритель смотрит такое кино ради того, чтобы соотнести себя и трагедию на экране.

«Зритель выбирает драму, чтобы убедиться, что изменить себя и свою жизнь возможно. Ситуации, проблемы, с которыми герой сталкивается в драме, узнаваемы зрителем, он часто их сам проживает или проживал, и поэтому ищет ответы на вопросы, как поступить в подобных ситуациях. Как изменить свою жизнь? Иначе зачем вообще этим всем заниматься?»

Открытый вопрос

Мнение Олега Маловичко тут как никогда кстати — он оговаривается, что не может влиять на актуальность тренда на хтонь. В этом — ирония человека, который понимает: термины не выбирают, они появляются там, где в них есть потребность. И если слово «хтонь» прижилось — значит, оно называет что-то, чему раньше не было названия.

Что это — временная фаза, которая пройдёт, как только в жизни станет больше света? Новый канон, который переопределит российское кино на годы вперёд? Или единственный честный способ говорить сегодня?

Ответа нет. Есть только цифры. Зритель голосует рублём и временем — за хтонь. За контент, который не утешает, не обещает хеппи-энда, а помогает задуматься и что-то понять.

Может быть, в этом и заключается задача искусства: не врать. Даже когда правда неудобна. И даже когда она — хтонь.

Читайте также:

Среди могил: топ атмосферных кладбищ в кино

Разглядываем старинные надгробия и заряжаемся вдохновением для хэллоуинских прогулок.